ЗАВЕТНЫЙ СПИСОК

Русская исповедно-завещательная библиография: влиятельные люди о влиятельных книгах


Григорьев Виктор Петрович - филолог

(1925-2007)

родился в 1925 году в Москве. В 1943 г., будучи наводчиком противотанкового орудия, был тяжело ранен в боях под г.Старая Русса. Через полгода вернулся на фронт. Учился на филологическом факультете МГУ, но окончил факультет русского языка и литературы Московского городского педагогического института им. В.П.Потёмкина у любимого учителя А.А.Реформатского. С 1952 г. работает в Академии наук СССР (в журнале “Вопросы языкознания” был ответственным секретарём), с 1958 г. – в Институте русского языка (ныне – ИРЯз имени В.В.Виноградова РАН). Доктор филологических наук, профессор, заведующий Отделом стилистики и языка художественной литературы. В 1943 – 1991 гг. считал себя (а с 1951 г. и признавался в структурах КПСС) коммунистом, с 1966 по 1987 гг. “почему-то” оставаясь “невыездным”. Сегодня, может быть, “излишне самонадеянно”, видит в себе нетипичного представителя будетлян-зангезийцев. Основные направления научных исследований – творчество Велимира Хлебникова, лексикология и лексикография поэтического языка; кроме того – теория словообразования, история науки о языке, интерлингвистика и языковая политика, культура художественной речи, интеридиостилистика, эсперантология, языковая критика. Монографии: “Словарь языка русской советской поэзии. Проспект…” (1965), “Поэтика слова” (1979), “Грамматика идиостиля: В.Хлебников” (1983), “Словотворчество и смежные проблемы языка поэта” (1986), “Из прошлого лингвистической поэтики и интерлингвистики” (1993), “Будетлянин” (2000) и др. Руководитель и соавтор работ: “Поэт и слово: Опыт словаря” (1973), “Очерки истории языка русской поэзии ХХ века” (5 тт., 1990 – 1995), “Самовитое слово. Словарь [языка] русской поэзии ХХ века. Пробный выпуск:А – А-ю-рей” (1998), “Словарь языка русской поэзии ХХ века. Т.1:А – В” (2001) и др. Среди наград – медаль “За отвагу” (1943) и Премия им. А.С.Пушкина РАН (1995), юбилейный сб. статей “Язык как творчество” (1996).

Из письма составителю ЗС:

"О ЧТЕНИИ"

“Самостоянье человека<–>залог величия его”, - сильно сказал Пушкин. “Мое становление” не может не пересекаться с “твоим”, “его”иначе на чем бы держалась наша культура, общая для всех, кто относит себя к принадлежащим ей, а то и к тем, на ком лежит обязанность продвигать ее? Что бы ни говорил вам ваш прирожденный и благоприобретенный скепсис на этот счет, но ведь права была одна моя давняя соседка по коммунальной квартире в доме на Покровке (а в нем вырос и Олег Басилашвили), которая стояла-таки на своем: “Прогрец идет вперед”. Позднее, правда, я вспоминал об этом устном уроке с особым “шергинским” чувством юмора; его навеяло чтение текстов мудреца-страдальца: “Какой прогрец и агрикультура”… (Цитировать сейчас приходится иной раз и по памяти.)

“Будущее уходит от лени”, - замечательно сказал (записал для себя) еще один мудрец-страдалец – поэт Велимир Хлебников. Мать всех пороков – родительская лень: “некогда” читать своему отпрыску хорошую книгу (да и как узнать, даже если отвлечься от “гримас быта” и не шибко грамотного государства, что именно она “хороша”?) – и лень еще не до конца заматерелого отпрыска самому задаться вопросом, читаю ли я то, что мне действительно надо (если читаю вообще), а также смотрю, слушаю, играю, т.е. “исполняю”, осязаю, обоняю etc.В мире ощущений “Прогрец” оборачивается концом “хорошего чтения”: человек как бы ему и своему будущему выносит расстрельный приговор, прибегая к самому непотребному понятию из всех известных русскому языку слов на “-ец”… (Прошу прощения.)

Делиться собственным опытом, который представляется тебе в чем-то поучительным, имеет смысл лишь тогда, когда отдаешь себе отчет в нескольких нелегких моментах. Их приходится иметь в виду всем сторонам - участницам “обмена опытом”. Мало того – эти моменты явно образуют некую систему, но отношения внутри нее совсем не прозрачны.

Между явным для всех “хорошо” и безусловным “плохо”, как-то захватывая и эти края, простирается огромное поле лишь более или менее спорных, односторонних оценок, самоуверенных мнений, сомнительных опытов, вкусов и уровней “нра / не нра – и отстаньте”. Вспомним попутно мысль Чехова об ином, но чем-то подобном поле между тезисами “Есть Бог” и “Нет Бога” или даже прямо евангельское “В доме Отца Моего обителей много” (Ин. 14:2). Вместе с тем сами условия представления списка выдвигают на роль ключевого вполне светское, прагматичное понятие “экономии”: как бы уложиться в “30-тку”.

Такой ли уж ты “типичный представитель”, как говорили раньше, и какой именно социальной “страты”, как пишут теперь. Может быть, тебе светит настолько несусветная маргинальность, что при серьезном анализе положения дел ее разумнее сбросить со счетов, чем как-то там усреднять с иными маргиналами особого толка. Впрочем, уже Ю.М.Лотман, кажется, научил нас всех, что одно, единственное явление не может обладать существенными характеристиками, особенностями etc., так что сопоставлять уж все равно придется. “Тут каждый слог замечен и в чести, / Тут каждый стих глядит себе героем”, как полушутя писал Пушкин. Интересно же, как сочетаются в тебе “общее” и “индивидуальное”?

Может быть, самый первый “момент” – это самоконтроль, самокритика, оппонирование самому себе нынешнему, тому, кто вспоминает и рефлектирует: не идеализируешь ли ты сейчас свое в общем-то действительно счастливые детство, отрочество, часть юности (июнь 1941-го – конец 9-го класса), но во многом и ущербные, драматичные, а то и трагические? И дома, в семье, и в мире – далеком и близком. И жизнь-то еще не дожита. Как бы:

Тогда беседе час. Умрем

И всё узнаем, став умней

(словами оппонента Хлебникова в поэме “Ночь в окопе”, 1920;в нем нетрудно угадать образ Ленина…).

Невозможно ведь совсем отвлечься от “духовных принципов ХХ века”, как они рисуются тебе сейчас, твоей сиюмиллениумной “партийности”, пристрастий, переоценок etc., чтобы восстановить всё “точно как было”, как же фактически проходило взросление, если не “умудрение”. И, захваченный анкетой почти врасплох, вспоминаешь в основном то, что и как впечатляло тебя. Щедрин, например, “впечатлявший”после Гоголя и Чехова, уже поэтому не получает заслуженного им номера в рамках “тридцатки”. И это – вынужденная жестокость.

÷ Понимаешь, наконец, что уже необходимы “поправки на Интернет” – как на его перспективы, так и на современное бытие – полуолимпийское-полупомоечное состояние (подобное ТВ!..;и признаюсь, точно так, как однажды Хлебников:“(образ взят)”). К тому же ни Интернет, ни ТВ не меняют сути проблем –выбора, поиска и оценки “хорошего” и “плохого”, трудного определения важнейшего и “только” желательного.

И наконец – оговорка и извинение за нее. Возможно, следовало бы жестко подчиниться единым для всех участников условиям “Приглашения”. Но я позволю себе “слабину”. Дело в том, что за каждой книгой стоит образ ее автора. В детстве мы чаще всего пренебрегаем именами авторов: доминируют сами тексты. Но со временем у нас складываются образы разных авторов, различных индивидуальных стилей (идиостилей) и личностей, нашедших в них выражение своего мировидения. Поэтому в моей “тридцатке” доминируют авторы, а конкретные произведения (их множества) выступают как аргументы. Крылов это или Чехов, их интонации, оказавшие на меня “самое глубинное воздействие”, заключены не в одном только, а во многих текстах (иногда – многих десятках).

---

Теперь – к делу. (1)Пушкин. Сказки – “О рыбаке и рыбке”, “О попе…”, “О царе Салтане…”. “Капитанская дочка”. Общий набор хрестоматийных стихов. Позднéе– “более серьезное” чтение: от школьной программы до “Маленьких трагедий”, стихов типа “Из Пиндемонти” и оптимума журналистики и эпистолярия. Оптимум иного рода (не думаю, что предусмотренный, глубоко продуманный etc. моими родителями) вижу в двух важных шагах от “нормы” – Пушкина: в 18 век к любимому “Недорослю” (2)Фонвизина и в просторечие (3)Крылова. Смысл этих шагов в известной мере подчиняет себе этический: он – в опережающем развитии чувства высокого художественного языка и “вкуса языка” вообще.

Мне кажется значимым и возможно более раннее знакомство с “Горем от ума” (4)Грибоедоваи рядом очень продуманно и веско отобранных вещей (5)Гоголя. “Ревизора” я прочитал и много раз перечитывал едва ли не в самом младшем школьном возрасте. Не так маловажно и то, что “лабардан-с” – всего лишь сорт трески, а вот слово “жид” не только у Гоголя требует как минимум такого комментария: “В истории России – презрительное название еврея. Тот, кто использует сегодня это слово, лишает себя достоинства порядочного человека. Тот факт, что к слову “жид” прибегают и юдофобы – депутаты нашего парламента, свидетельствует: часть населения России уже получила право избирать и даже быть избранным, хотя еще не слезала с деревьев. Ср. такие, не менее позорящие самого говорящего пренебрежительные, а то и злобные словоупотребления, как “хохол”, “москаль”, “кацап”, “чурка”, “лицо кавказской национальности”” etc., etc.

Мало того. Нельзя, Гоголем и гоголем, “учить патриотизму”, закрыв глаза на сомнительные по пафосу и националистические (шовинистические) по сути слова “и, косясь, постораниваются” в нашей заучиваемой наизусть “Тройке”. Сегодня они попахивают чем-то от Уварова до Михáлковых, да и куда более известным “усатым”. Мальчишке нельзя, наверное, без “Тараса Бульбы”, но и без тонкой “адаптации” его текста, чтобы не несло на юные души еще и “макашовщиной”, и “мессианством”. Или в самом деле, как в анекдоте, “наша самая хорошенькая”?

Толстенный зеленый гоголевский однотомник “взрослого” дореволюционного издания я проглотил тогда же (уверен, что именно благодаря “Ревизору”), едва только наклюнулось чувство к безбрежному юмору, гротеску, а также укрепилось представление об исторической дистанции, зашевелились мысли о зеркальных и образных (в том числе театральных) отражениях и самоконтроле.

Мое детство и отрочество прошло практически почти без книг Баратынского, Тютчева, Фета. В семье не было собраний сочинений Тургенева, Лескова, А.К.Толстого (наличному Пруткову очень хотелось бы уделить отдельный номер). Были Кольцов и Никитин в дешевых изданиях 1918 г., отличные двухтомники Жуковского и Некрасова, но “нумерологически” я пожертвую и ими. Нынешним школярам и всем потенциальным читателям надо бы предложить (рекомендовать, а может, даже предписать?) тексты этих авторов в книгах нечиновных (но и не в дилетантски произвольно составленных) – своего рода хрестоматиях по 19 веку.

Вижу как бы со стороны такую картину. Я укрепил свое седалище на толстой спинке дубовой кровати (неизвестного происхождения; возможно, и с барахолки), ноги – на каком-то ветхом сундуке. Передо мной – самодельные книжные полки, изготовленные рукастым отцом-художником из былой этажерки. (У нас есть и застекленный книжный шкаф, но там – художественные альбомы и монографии, а также книги по статистике народного образования: в начале 20-х гг. отец прошел ВХУТЕМАС, в 30-е – работает в Наркомпросе.)

Сидя, раздумываю: нелегко, но надо же сделать сиюминутный выбор между однотомниками Гоголя и (6)Лермонтова(старое мрачное издание с надорванным переплетом). Я уже знаю про “Бородино”, “Три пальмы”, парус, разные тучки, родину, смерть поэта, еще кое-что, но тянут: в одну сторону “Герой нашего времени”, в другую, – скажем, “Записки сумасшедшего” или “Нос”, или “Вий”, “Женитьба” или Шпонька и, конечно же, “Мертвые души”. “Герой” на этот раз (и в общем) перевешивает. Вероятно, и из-за необыкновенной прозрачности языка.

(Может быть, упоение прозой Лермонтова укрепилось и впечатлением начала войны, когда я слушал в исполнении Вахтерова в театре “Ястребок” (?) дневник Печорина и неповторимую (пред- и античеховскую) интонацию перехода от “и зарыдал как ребенок” к “Мне, однако ж, приятно, что я еще могу плакать”. Не уверен, что меня услышат “словесники”. И всё же: продемонстрируйте детям это место из Лермонтова, а затем сопоставьте ему ту особую интонацию, которой заканчивается эпизод с “невинными мародерами” в чеховской “Попрыгунье”: “А икру, сыр и белорыбицу съели два брюнета и толстый актер” – и проповедник сказал бы, что дети возблагодарят вас и за “языковой” свет искусства и добра.)

“Лермонтов, мучитель наш”, – несколько загадочно писал О.Мандельштам. Но вот Печорин меня действительно мучил, заставляя и присматривать за движением своих рук при обычной походке, и вообще “копаться” в себе. Образом, дополнительным к нему (почти по Н.Бору) и совсем иначе дистанцированным был откровенно сентиментальный Сережа Багров-внук, вызывавший и чувство снисходительного превосходства над “плаксой”, и удивление “к чувствам” его семьи.

Внушительный однотомник (7) С.Т.Аксакова стал еще одной “наколенной” книгой. Ее отличали аромат неторопливого, даже нарочито замедленного повествования, а особенно – опять же прозрачность и чистота на этот раз вполне непритязательного языка. Вроде бы равный читателю, но умудренный опытом рассказчик, казалось, вручает тебе серию “снимков” с обыкновенных житейских эпизодов, но они-то и заставляли по-особому биться сердце, потому что у тебя уже срывался с крючка “огромный” голавль, да и махаон, мерно раскрывающий крылышки, сидя на цветке, уже поражал своей какой-то необъятной красотой.

(К тому же Белая, Дёма и Ашкадар – реки, связанные с детством моего отца, его рассказами о рыбалке, к которой он рано приобщил меня на аксаковской же Воре и ее притоках, уже отравляемых разными совхозными подмосковными “Гусятниками”, но еще доступных для “дачников” вроде нас, снимающих на лето комнату в деревушке под Загорском или в “нестеровском” с.Городок (древний Радонеж) на уровне “врубеле-серовского” Абрамцева, разве что по другую сторону Северной железной дороги.

Мягкий Аксаков на всю жизнь определил, кстати, и мою неизбывную ненависть к браконьерам всех мастей и – шире – мародерам, все равно – речным, лесным или морским, политическим или академическим. Даже спиннинг, на мой взгляд (не на сто процентов несправедливый), по сравнению с честной удочкой, – это орудие полупромыслового лова. На мародерство властей или РАН не станем уж здесь отвлекаться: для инвалида войны – слишком горькая тема…)

Было минимальное знакомство с Герценом, Белинским и более широкое – с Чернышевским (скорее с его образом, чем сутью творчества). Читался Гончаров, очень мало – Бунин. Зато одной из самых любимых книг стали “Очерки бурсы” в однотомнике (8)Н.Г.Помяловского(дореволюционнное издание) – так сказать, жаргонный pendant к спокойно-литературному Аксакову и тону высоко ценимого в семье Короленко (“Сон Макара” считаю шедевром и сейчас). “Юмор висельников” в кругу бурсацких персонажей был напряженной подготовкой и стилевой проекцией на пути к народному юмору настоящего, высокого и глубокого класса.

Та же память о детстве не позволяет мне экономить и на “Норвежских сказках” (9) П.К.Асбьернсена. “Русские народные” – попадали ко мне в основном в устной форме, как и “Конек-Горбунок” П.П.Ершова, – от матери-учительницы. Андерсен, братья Гримм etc. тоже присутствовали. Но Асбьернсен в издании “Золотой библиотеки” (книгу брали у добрых знакомых и держали годами) был любимым перечтением. (Не так давно наткнулся на серое переиздание “Норвежских сказок” перестроечных времен – и не стал покупать… Уныло. Бедные дети.)

(10)Д.Дефо “Робинзон Крузо”; правда, читал его старого, неадаптированного (а надо бы сокращенного с умом и чувством). Это – вещь! Том и Гек баснословного (11)Марка Твена– это две вещи! Жаль, что не умещаются в номенклатуре Г.УэллсиЖ. Верн каждый наособицу. Но уж без одного-то скупердяйского номера (12) на них двоих не обойтись. Не только “Дети капитана Гранта”, “Таинственный остров”, “Из пушки на Луну”, “Человек-невидимка”, “Машина времени”, марсиане etc., но и “Вверх дном” или “Человек, который мог творить чудеса”, отложились навсегда.

Теперь – неожиданное (вероятно):(13)Э.Сетон-Томпсони прежде всего “Маленькие дикари”. В детстве я бредил ими несколько лет, видимо, как-то подсознательно соотнося их с Аксаковым и Дефо. Предстоит нелегкий выбор между “Мистером Твистером”, “Рассеянным”, “Почтой” (всё – отдельные издания!), с одной стороны, и Чуковским – с другой (“От двух до пяти” прочел позже). Предпочитал, как бы и ритмически, и “политически”, (14)С.Маршака. Эх, не было у меня в детстве ни “Алисы” Л.Кэрролла, ни “Маленького принца” А. де Сент-Экзюпери! Зато были “Маугли” и “Рики-Тикки-Тави” (15)Дж.Р.Киплинга. А Дюма, Стивенсоном, А.Грином, “Голубой чашкой” А.Гайдара, блеском раритетов Д.Хармса и остальной “детской литературой” уже привычно пожертвую, чтобы уместить “Левшу”etc. (16)Н.С.Лескова(интерес ко “всему” Лескову обнаружится много позднее). Три лета – после 4-го, 5-го и 6-го классов – я лишь ради рыбалки и футбола мог отрываться от кнебелевского двухтомника “Войны и мира”. (17)Л.Н.Толстому было уделено много внимания (“Детство, отрочество и юность” в отдельном издании, рассказы, “Хаджи Мурат”, пьесы; меньше – “Анне Карениной” и “Воскресенью”). Преодолел тогда дешевый советский многотомник.

Данте, Шекспир, Сервантес, Гете, Гейне, Вольтер, Дидро, Бальзак, Стендаль, Флобер и многие другие великие европейцы, да и американцы, как правило, припозднились, главным образом до послевоенного послешколия; впрочем, знакомство с Гашеком и Фейхтвангером состоялось в предвоенные годы. Да “Спартак” (18)Р.Джованьолии “Гулливер” (19)Дж.Свифтабыли еще одними из самых любимых книг детства.

Сильнейшее впечатление юности – проглоченные (залпом, за 16 часов) в 20 лет “Братья Карамазовы” (20)Достоевского. Много раз перечитывал их, позднéе – “Бесов”, “Село Степанчиково…”. Раскольникову не сочувствовал. Вероятно, от “Спартака” еще в ранней юности протянулись нити к Марксу, Энгельсу и Ленину (на троих один № – 21). Прочитал, продумав далеко не всё, важнейшее у них лет в 17;выделил бы “Тезисы о Фейербахе”, “Анти-Дюринг”, “Развитие социализма от утопии к науке”; “Детскую болезнь “левизны” в коммунизме”; уважение к идиостилю Энгельса сохраняю, как и к позиции “коммуниста” академика Жореса Алферова. В августе 1943 г., в 18-то лет, перед первым боем, я написал стандартное заявление, а в 1950 г. был и принят “в партию”, в каковой находился до 90-х гг. И подводя итоги, не жалею: посильно повоевал и с райкомовской, и с эмгэковской, и с цековской аппаратной вонью, и со сталинистами-филологами; протори со счетов не скинешь тоже:21 год не выпускали за границу, про иные “мелочи” умолчу).

В ранние студенческие годы (конец 40-х) была “прочитана” и (22)Библия(елизаветинская, в толстенном телячьем переплете; на церковно-славянском языке). Впечатление она оставила очень сильное, вполне независимое от антирелигиозных кощунств эпохи или от массы травестийных художественно-евангельских сюжетов. Православно верующим меня можно считать лишь при очень уж широком истолковании цитированных выше слов евангелиста Иоанна или в том смысле, что известные молитвы Ефрема Сирина и Иоанна Златоуста я бы готов был увенчать отдельными полноценными номерами в настоящем перечне.

В самое же его начало надо было бы вынести два номера для меня совершенно исключительной силы. Это – (23)Чехов и (24)Хлебников. Культ Чехова был семейным. Олег Басилашвили где-то вспоминает о времени коллективных читок Чехова в нашей семье (бабушка Олега и его родители почти ежедневно бывали у нас: мы жили в одном подъезде дома № 11 на Покровке, “там, где аптека”; я еще помню снесенную в 30-е годы Красную церковь – Олег ее практически уже не застал; она стоила многих десятков книг…), так вот – читок Чехова от “Осколков” до “Вишневого сада”, записных книжек и писем. Сегодня я уверен, что этот культ был культом чеховской интонации (неотделимой от “заязыковой личности”), а стремление к ее артистическому преобразованию присуще О.В.Басилашвили едва ли не в любой из его ролей. “Начатками Чехова” я обязан прежде всего матери.

Чехов остался на всю жизнь “первой и последней” любовью. Мне жаль тех, часто “очень больших людей”, и не только “элитариев”, кто более или менее артикулированно признается в равнодушии к Чехову, а то и в неприязни к нему. Слава богу, что к чудовищной наклонной плоскости от Чехова до Михалковых не сводится путь нашей культуры в ХХ веке, а успехам нашего “необыкновенногофашизма” и нового декаданса пока не удалось затоптать настоящий Авангард, “предвозвестника” которого чуткие театроведы ныне справедливо видят в образе Треплева. Есть даже почти серьезная мечта (“почти” – из-за ее отрыва от действительности):обществу ввести суровый “экзамен по Чехову” для любых претендентов на властные посты, хотя бы самые высокие, – но вот хватит ли экзаменаторов?

30-е годы – “эпоха Горького и Маяковского”. Не могу не отвести им один на двоих, но отдельный номер (25), хотя особой любви ни к тому, ни к другому я не испытывал. Был интерес к автобиографической трилогии после того, как довольно рано довелось проникнуться воспоминаниями Горького о Чехове. Внимание к Маяковскому тоже поддерживала не столько школьная программа, сколько то, что он признавал Хлебникова своим учителем. Легенды вокруг “основоположников” злодействовали и в 50-е годы, и позже, отторгая возможность своевременного приобщения к миру Мандельштама или Замятина, Булгакова или Ахматовой, Цветаевой etc. Миры Блока и даже Пастернака были более доступны, увлечение вторым очень долго не проходило. Некоторое время интенсивно привлекал Багрицкий, позднее – Вознесенский, еще сильнее – Высоцкий. Но экономить приходится даже на особой любви к Межирову и Окуджаве (далеко не с первого взгляда и вовсе не безоговорочной, но теперь уже – от всей души). Так что вручение номера (26) не будет лишено известной символической значимости. Отдаю его Мандельштаму как знак моего общего сегодняшнего предпочтения поэзии (а не прозы), как память о годах самиздата и тамиздата, о наслаждении, какое мы с А.В.Калининым испытывали тогда, читая друг другу между платформами станции метро “Охотный ряд” “новые стихи” о веке-волкодаве и Александре Герцевиче, и как дань убеждению, что поздний Мандельштам уверенно двигался к тому, чтобы, как никто другой из поэтов (и филологов), “разобраться” в давно увлекавшем его Будетлянине.

Много позже естественно привлекли внимание фигуры Набокова и Бродского. Как “стилистам” отдаю им дань уважения, но глубины их идиостилей кажутся до разочарования холодноватыми, эгоцентричными и ограниченными для ХХ века. Мне и сейчас ближе Гюго при всем его картинном романтизме, герои “наших 60-х” – Хемингуэй, Стейнбек, Сэлинджер, Брэдбери, Азимов, Кларк, Белль, Лем и Лец, Булгаков, Ю.Казаков, Ф.Искандер, ранний Распутин (и не пытаюсь перечислить всех). Предсказываю скорую переоценку моды и на Набокова, и на Бродского. Испытания “принципом единой левизны” (т.е. новизны)Хлебникова по большому счету, думаю, они не выдержат. После Будетлянина и уж точно начиная с Горбачева и того же Бродского как руководители государства, так и поэты обязаны понимать, что в языковой политике “новое мышление” невозможно без “нового языка” и что глубина и перспективность того и другого не терпят ни застойной инерции, ни снобизма, ни малейших профанаций в высокой Игре и идейных ориентирах.

“Начатками Хлебникова” я обязан отцу. Это он мне, еще едва ли не пятилетке, скандировал “Бобэоби…”, “Смеярышню”, “Смехачей”, “У колодца расколоться…”etc., а затем читал “Кузнечика” и куда “более серьезного” Хлебникова. Благодаря отцу, в 15 лет я стал обладателем издания Велимира в Малой серии Библиотеки поэта и тоже еще накануне войны – его же “Досок судьбы” и “Стихов” 1923 г. Неоценимую роль в росте-развитии моей хлебниковианы сыграли многие и многие люди, в том числе впоследствии – коллеги-велимироведы, но троих не могу не помянуть особо добрым словом. Это друг отца и всей нашей семьи Иван Михайлович Богданов. Без него мне не удалось бы так вовремя погрузиться в знаменитый пятитомник поэта (1928 – 1933). И это Володя Свешников, мой лучший друг на 21-ом году жизни, одарил меня не менее знаменитыми “Неизданными произведениями” Хлебникова (1940) и знакомством с П.В.Митуричем. А что бы я делал без С.М.Касьян, которой был обязан другим комплектом драматически утраченного упомянутого пятитомника? Так мне везло…

Силен соблазн посвятить два-три номера в этом перечне на работы великих филологов или хотя бы только лингвистов. Но выстраивая длинный ряд учителей – от И.А.Бодуэна де Куртенэ, Ф.де Соссюра, Ю.Н.Тынянова, Р.О.Якобсона, А.А.Реформатского, В.В.Виноградова, Е.А.Бокарева, М.М.Бахтина или Ю.М.Лотмана до здравствующих М.Л.Гаспарова, Ю.Д.Апресяна, А.А.Зализнякаи других коллег, понимаешь:выборсреди специалистов слишком существенно обеднит и обидно исказит реальную картину профессиональной эволюции ученика. Пытаясь найти выход из этой тупиковой ситуации, вижу его как выход за пределы филологического знания в область общенаучную. Ограничусь одним именем.(27)Нильс Бор с его принципом дополнительности и восхитительно глубоким ответом на вопрос о том, какое понятие можно считать дополнительным понятию “истина”: “ясность”! (Комментарий, касающийся эвристики этого утверждения Н.Бора, я попытался дать в моей книге “Будетлянин” (М.: Языки русской культуры, 2000) по указателям.)

Не менее важным считаю здесь и выход в область, которую обозначу как общественно-политическую. Лишь очень поздно оценив личность и деятельность Ф.Нансена (Хлебников-то мгновенно оценил его, “варяга сурового”!), я с тем большим пиететом называю имя (28) своеобразного “будетлянина”А.Д.Сахарова.

Феноменальный “Один день Ивана Денисовича” естественно заполняет номер (29) именем А.И.Солженицына (хотя далеко не всё его творчество я воспринимаю в том же ключе).

В перечне сам составитель обнаруживает множество условностей, даже лакун. Одну из последних ликвидирую с уверенностью и легким сердцем, несмотря на то, что священные имена довоенного поколения (30 ) И.Ильфа и Е.Петрова сегодня воспринимаются не так однозначно. Я восхищался не только их романами, но и фельетонами, и “Одноэтажной Америкой”, особенно же “Записными книжками” Ильфа; знал и “Светлую личность”, печатавшуюся в “Огоньке” за 1928 г. Этот последний заставляет меня упомянуть уже вне полностью израсходованных номеров сильно и, думаю, положительно влиявшую на меня “Викторину” (игру читателей “Огонька”). Часами листал ее (попеременно с “Веселыми проектами” Зощенко и Радлова), как и “Новый полный словарь иностранных слов” ([М.], 1911) под ред. Бодуэна, и первое издание “Малой советской энциклопедии” (БСЭ ¹ у нас не было).

Сразу после войны я подрабатывал, вместе с отцом готовя картотеку “Словаря языка Пушкина”. Первая моя книга – “Словарь языка русской советской поэзии. Проспект…” (М., 1965), полемичный по отношению к концепции Б.А.Ларина, которая лежала в основании работы над “Словарем автобиографической трилогии М.Горького”. В 1975 г. я стал почти уникальным обладателем конкорданса к поэзии Мандельштама (Ithaca and London, 1974) и тогда же рецензировал эту книгу. Лексикографические опыты продолжила коллективная работа “Поэт и слово. Опыт словаря” (М., 1973). Ее грубо прервали, зато я смог “отвлечься” на более глубокое погружение в мир Хлебникова и (с подачи Х.Барана) несколько лет провести с его рукописями в ЦГАЛИ и других архивах. Контуры новой концепции Словаря более или менее обрисовались лишь к 1994 г. (в статье “Самовитое слово и его словарное представление”!). Новый небольшой коллектив (неоценимая помощь мне была оказана Л.И.Колодяжной, Л.Л.Шестаковой и др.) подготовил и издал пробный выпуск “Словаря русской поэзии ХХ века”, получивший гордое хлебниковское название “Самовитое слово” (М., 1998). Сглаз опасен, но там же, где вышла в свет моя книга “Будетлянин”, в самое ближайшее время должен быть опубликован первый том (А – В) “Словаря языка русской поэзии ХХ века”. Роль каждого из тридцати номеров моего перечня в обоих этих итоговых работах, их качество и значение оценивать не мне. Но среди источников Словаря Хлебников наконец-то уверенно выступает в таком блестящем ряду поэтов: Анненский, Ахматова, Блок, Есенин, Кузмин, Мандельштам, Маяковский, Пастернак, Цветаева. А сверх того это Хлебников-филолог с его “воображаемой филологией” и идеей “самовитого слова” стоял у истоков концепции нашего Словаря. “Учитесь, худоги!” – мог бы с далеким от нас чувством превосходства сказать “опасный”, по ремарке в одной из рукописей Будетлянина, Алексей Крученых. Но в чем-то и он бывал прав. “Учитесь у Чехова и Хлебникова, правители, филологи и поэты!” – скажу, заключая, и я.

20 марта 2001 г.


|Суть проекта|Публикации|Участники|Кандидаты | Пересмотр ЗС | Аналогичные сайты||Архив новостей|Карта сайта|Где купить "Заветный Список"?|

 

Предыдущая страница К предыдущей странице

Вверх Вверх


© Пряхин М.Н. 2010. zavetspisok@yandex.ru


Электронные библиотеки в интернете lКнигу можно скачать по сети

Книжные магазины в интернете Книгу можно заказать по почте